Bratushki
Производственная драма в действиях
рисунки Ольги Быстровой
оформление Светланы Григошиной

рассказывает Евгений Вышенков

действие первое
Когда вампиры были большими
Только в тесноте стаи знали, как Хайдера назвала его мама. Но и внутри никогда не жевали губами то пропавшее имя. Прозвище было идеальным. В нем давно ожила наркотическая тяга к убийствам. Да, подросли люди в то время, что частенько отправляли несогласных с ними на тот свет. Все же большинство это делало без любви.

Помню, один хирург сказал: «Если за дежурство хоть раз не подержу руки в чужом животе — сам не свой». Так и Хайдер. Без вкуса крови его корежило.

Ему было лет семь, а он уже придумал игру: встает детвора в кружок, один кричит: «На кого бог пошлет!» — и подбрасывает вверх кусок красного кирпича. При первой же забаве он надел на голову кепи с алюминиевой вставкой, заранее туда вшитой бабушкой. Бабуле он сказал — чтобы в школьной раздевалке не перепутать свою с чужой.
Хайдер
Последний год он каждую неделю переезжал с квартиры на квартиру вместе со своей табуреткой. Таскал с собой спортивную сумку с Калашом и парой ТТ, но табуретку не забывал. К ней он привязался трогательно. Наверное, так себя ведут мнительные поэты, считая, что муза благосклонна к их столу.

Этот кусок примитивной мебели он всегда ставил перед диваном, на котором спал. А своим людям все объяснял именно на ее поверхности.

— Помните, где подвал с фарфором? Там Гарика и исполняйте. Как сделаете — сразу к его коммерсу. Через ресторан пробежите к нему в кабинет, на двери кабинета плакат еще с голой девкой, там и валите, — спокойно объяснял Хайдер. При этом он чертил схему карандашом на листе бумаги, аккуратно положенном на ту табуретку.

Самого Хайдера стреляли уже дважды. И в тот день, как только он дал команду на Гарика, сразу слетел с лежбища. Пару раз уйдя под красный светофор для проверки, они добрались до очередной многоэтажки. Зашли в парадную и затолкались вчетвером в лифт. На последнем этаже, а он был выбран, так как оттуда шел выход на крышу, двери лифта начали расползаться. Парень, втиснувшийся в лифт последним, глупо улыбнулся, когда увидел двоих в масках. Он не успел выпасть. Пули двух Калашниковых вдавили его.

У убийц не было пары секунд подождать, пока дверцы раскроются полностью. Поэтому, как первые очереди прошили двери, так они и встали. Осталась только щелка в одну треть. И все шестьдесят патронов из двух магазинов выпускали внутрь уже сквозь преграду.

Долбеж был такой, что в соседней парадной работяга принял это за перфоратор.

Внутри лифта стало густо.

Поток стали не давал возможности лечь по-людски. Чуть дергаясь, их витые тела тряслись, как на опытном стенде при проверке прочности. Кровища и внутренности начали выпадать еще до конца казни. Бой оружия заглушал чавкающий звук при вхождении десятков пуль в тела.

Когда все прекратилось, настала невесомой красоты тишина.


Хайдер, свернувшийся в крохотный клубочек на полу, даже удивился, как ему комфортно.

Он сразу нырнул вниз, но за всю бойню глаз не закрывал. Подняться было тяжелее. Ладно все хлюпало и стекало, так ведь еще трое расслабленно повисли на его боку.

Выгреб, как из братской могилы.

Встав ногами на то, что осталось, он уперся черепом в потолок. Так и держал равновесие, упираясь кроссовками в мягкое. В этот момент он услышал глухое шуршание. Он знал по себе — это они сбросили стволы в мусоропровод и семенят по ступенькам вниз. Хайдер потужился и не смог распахнуть двери. Он вынул пистолет из-за куртки, обтер его своей кровавой майкой и засунул за чье-то мясо. Потом выдернул наверх табуретку. Ее ножки впились в тела. Но сидеть на ней оказалось ровно и удобно.

Первая милиция дошла ногами до верхнего этажа в составе двух сержантов. Они тоже попробовали вскрыть лифт. Один поскользнулся на гильзах, что покрывали всю лестничную площадку, и грохнулся, как на льду. Упавший серьезно промолчал.

— Не ушибся? — громким шепотом поинтересовался Хайдер.

Служивый отскочил немного от неожиданности. Он потер задницу. Вдруг ему стало стыдно за вчерашнюю несдержанность. Он ведь дома разозлился на сына и смахнул его кубики от конструктора на пол.

Потом налетели уже старшие по званию и поволокли на допрос. Но Хайдеру незаздоровилось, ему вызвали скорую, и он сбежал. Но даже у таких особей бывают стрессы. С той засады у него родилась странная привычка. Он начал ухаживать за кожей кистей своих рук. Постоянно мазал их женскими кремами. Даже стал разбираться во влажной и питательной среде.

Через месяц его все-таки крепко подранили. В больнице он лежал с охраной, но противник забрался на здание напротив. Оттуда из гранатомета грохнули в окно его палаты. А Хайдер в это время кряхтел в перевязочной.

Все это время выживал его Линар. Вот Линара не трясло, если он день-другой не припадал к чужой вене. Если Хайдер был вампиром, то Линар тянул на оборотня. А оборотни — они же милее. По крайней мере, пока не превращаются, с ними очень даже можно ездить в троллейбусе.

Их свила шекспировская ненависть. Пройдет четверть века, и как-то в ресторане один солидный мужчина прикинет невзначай второму деловому: — Слушай, а Хайдер с Линаром чуть ли не под сотню угробили.

— Да поболее, — задумчиво ответил второй. И как не ему было знать.

Наконец Линар попал в мишень. Правда, вместе с Хайдером, когда тот любовно рассматривал свой вкусный купе на автомойке, положили и администраторшу. Но случайно же. Так вышло. Кто знал, что она зашла за занавеску, чтобы подтянуть чулки.

В тот миг Хайдер стих, плюхнув рожу в пенную лужу.

Последнее, что он увидел — расползающееся по серой жиже бордовое пятно из-под длинных волос загубленной жизни.


Линар закатил по этому случаю банкет. Офис его занимал весь четвертый этаж модного отеля. Вход туда походил на шлюз при золотом хранилище, а все стекла в номерах были бронированные. Он оттуда и не выходил. Бывало, откроет форточку, глотнет воздуха и закупорится вновь.

На торжестве Линару поплохело, и через пару минут он умер. Его отравил Володя-Мультик — один из людей Линара. Его засунул в чужой коллектив Хайдер. Он еще в древности был инфицирован и до конца верен хозяину.

Есть в этой истории и доброе место — яд был знатный, и Линар стих благородно, без оперных кривляний.