Bratushki
Производственная драма в действиях
рисунки Ольги Быстровой
оформление Светланы Григошиной

рассказывает Евгений Вышенков

действие второе
Зонтик
Ужику старшие, в общем-то, резковато приказали забыть на время о Фиме. Они сами пожалели, что раскрылись — рассказали ему, что именно Фима сдал их парней. Не подумали, что сила Ужика была не в политике.

— Ты его завалишь и только ребятам в Крестах хуже сделаешь. Сейчас все утихнет, терпил угомоним, гладко выйдем из ситуации, а после — пожалуйста, сами поможем. Но только по отмашке. Ужик, мы же деловые люди, — чуть позже успокаивал его Шуня.

Шуня был пацаном стильным. У всех часы отлиты из золота, а у него тонкие, швейцарские. Ребята на одинаковых куртках, а Шуня — в мятом английском шерстяном пиджаке.

А вот Ужику как-то девчонка подарила шикарный зонтик.

— Правильные под зонтом не ходят, — Ужик даже не стал в руки брать подарок.

— А это зонтик правильный.

— Правильные и под правильными не ходят.

Да, стойка на жизнь у него была как прямой угол.

После того, как его парней посадили, Ужика трясло. Он в салоне «восьмерки» на полную врубал динамик, а надрыв колонок не мог заглушить ярости к Фиме. Пошел в бар, а выместил нервы на пьяном милиционере. Да еще когда повалил его, отобрал удостоверение и прыгнул двумя ступнями в казаках ему на живот.

Ужик, будто романтическая школьница, рисовал себе картинки. Вот он заходит в кафе «Вечер», где обычно Фима харчуется, достает Калаш и — от пуза, вдрызг по бутылкам. Потом и свернувшегося под столиком Фиму. Ему было бы приятно.


В тот день Ужик изменил себе. Он впервые в жизни долго подумал. Он никогда не произносил слово «план», но соорудил именно его. У соседа по даче он взял такой старости «жигуль», который даже в районном центре вызывал вздох. Запихнул внутрь какие-то котомки, пару ящиков с торчащими коричневыми гвоздями. На крышу, на ржавый багажник привязал грязными веревками белую тумбочку. Она притягивала абсурдом, но им же и защищала. Сам оделся в пыльную тельняшку, в ней же покопался с час в огороде и, не моясь, сел за руль. Даже вместо своих импортных папиросы и спички бросил рядом на сиденье.

Так Ужик подкатил к бане, что стояла уже пару лет на ремонте, с тыльной стороны. Вынув из машины матрас в клочьях, прошел через стройку и забрался на второй этаж. Там он развернул подстилку, в которой был завернут ручной пулемет Калашникова. Грамотно установив его немного в глубине помещения, так, чтобы не видно было с улицы, Ужик залег и настроил машину.

Ужику хорошо были видны окна кафе. Через шторы он даже мог распознать Фиму. Фимы, правда, он не наблюдал, но по припаркованной его машине знал — тут это животное.

К этой модели Калашникова присоединялся барабанный магазин на 75 патронов. Ужик вспомнил армейский зудёж: «Скорострельность РПК — 600 выстрелов в минуту, прицельная дальность — 1000 метров». А до дверей заведения было метров семьдесят. От пулемета веяло темной прохладой и уверенностью.

Ужик все рассчитал — как только Фима чуть шагнет на улицу, он и влупит. Сначала длинной, а как в Фиму хоть одна вопьется, то перейдет на короткие очереди. Чтобы кучнее, чтобы хоронили в закрытом гробу.

Ужик понимал, что поваляться ему придется долго. Если бы он знал, что у американских гангстеров зовется «залечь на матрасы». Они же так говорят, когда во время междоусобной резни снимают из осторожности квартиры.

А в кафе дрожали стекла от композиции «Абракадабра». Женского повизгивания через стены было не слышно, но он там точно находился.

И вдруг двери распахнулись. Фима вывалился с шумом. Передергивать затвор Ужику было не нужно. Его плечо быстро примкнуло к прикладу, а глаз медленно присосался к прицелу.

Рядом с Фимой шатался не только его охранник по прозвищу Славон, кажется. К нему еще прижимались две шлюхи. Или не шлюхи, а разгульные в коротких юбках и с широкими поясами вокруг талий.

— Сука, — прошипел Ужик.

Он зло подтянул к себе пулемет так, что стал одним целым с аппаратом. И тут в оптике ему засветилось лицо девчонки.


Хорошей такой. Будто с обертки плитки русского шоколада. Ей только косы не хватало. И она стояла очень рядом с Фимой. Ужик даже заметил, что она грустная.

«Сука!» — крикнул мозг Ужика, а само его тело откатилось. Он укусил себя за запястье, да так, что левой рукой от боли ударил по грязному бетонному полу.

Хлопнула дверь фиминой тачки. Ужик безразлично обмяк и уставился в плиты потолка. На них было начирикано «ПТУ-37».

Когда он заложил подстилку и Калаш обратно в «жигуль» да протарахтел километров десять, нервы подравнялись, и он решил навестить Фиму завтра.

Вдруг ему стало покойно. Ему померещилось, что эта девушка без косы сидит рядом и гладит его по руке. Думает, а мысли он ее слышит: «Обошлось. Оставь его».

Через пару дней на разговоре Шуня что-то почувствовал и насторожился.

— Ужик, что-то ты больно благостный. За Фиму что-то задумал?

— Вы ж сказали «нет», значит — «нет», — улыбнулся Ужик так, что Шуня ему поверил.

Конечно, он никому не рассказал о видении. Даже не потому, что этим бы признался в нарушении приказа. Он пытался вспомнить ее лицо. Прикидывал, как заглянуть в то кафе — посмотреть на нее в упор. Но ее лицо перед ним не вставало. Просто что-то белое, как цветок в поле.

Разозлясь вконец на суеверия, Ужик решил Фиму взорвать. Бомбу он мастерил у себя дома. Он придумал сделать ее из видеокассеты, которую будет держать в руках. Переоденется под прохожего, подойдет вплотную и «держи чертежи».

Ужик взорвался, почти докрутив механизм. Рама на кухне его квартиры вылетела. Внизу играли дети, но никого не задело.

Хоронили Ужика в открытом гробу. Удивительно, но лица его с хитрющим прищуром не посекло. Его девушка поцеловала ему руку на кладбище и очень медленно положила рядом с ним зонтик.